ОБ АВТОРЕ

Журналистка и демократическая активистка родом из Беларуси, живет и работает в Берлине.

Изучала языки, социологию и журналистику в Минске, Варшаве, Вене и Берлине.

Пишет на русском, белорусском и немецком языках для онлайн- и печатных изданий стран СНГ и ЕС. Основные темы: демократические трансформации постсоветского пространства, гендер, равноправие, образование, новые медиа.

Вы здесь

Елена Костюченко: «Я – журналист нецентральных тем»

Интервью

Елена Костюченко – несомненная величина в современной российской журналистике. Величина эта маскируется хрупким девичьим телом и широко распахнутыми глазами. Я даже стесняюсь её распрашивать на своей кухне, словно это слишком может утомить её. Хочется просто кормить драниками и заставить надеть шапку, когда она пойдёт домой.

Подозреваю, примерно те же чувства к хрупкому репортёру Лене испытывают герои её текстов, когда она находится рядом и собирает информацию о их сложных жизненных ситуациях.

В её статьях читатель может увидеть реальность в мельчайших деталях, погрузиться в мир наркозависимого, гаишника-взяточника, бунтующего подростка-нациста или трассовой проститутки.

Благодаря её репортажам мы говорим с жителем деревни, отрезанной от дороги, по которой может проехать скорая помощь, мы плавимся на жаре около морга с вдовой, которой власти не выдают тело погибшего на “секретной” войне мужа, курим травку с ментами, подметаем улицы Москвы с гастрарбайтерами.  Глазами Елены мы видим то, что происходит в тенях нашего общества и имеем возможность сделать выводы. Если хватит душевных сил, конечно.

Многие называют Костюченко экстремальной журналисткой. Но саму себя она видит иначе.

Ты себя считаешь экстремальной журналисткой? Что тебя привело в профессию?

У меня много экстремальных тем, но я не турист, который приехал в Диснейленд. Я не ищу каких-то острых ощущений, просто стараюсь делать темы, которыми большинство журналистов не интересуется. Из-за этого люди, которые находятся внутри этих тем, остаются неуслышанными.

О них не пишут, потому что это связано с рисками, или просто непрестижно, бывают проблемы с коммуникацией, или эти люди на столько не видимы, что их не видно даже журналисту, ищущему тему. Я сказала бы, что я “журналист нецентральных тем”.

Почему социальная журналистика? Почему не что-то попроще, например, колонка про моду?

Я не могу сказать, что социальная журналистика очень сложная. Мне кажется, колонку про моду сложнее вести. Ты должна серьёзно разбираться в шмотках, в стилях, постоянно апдейтить эти знания. А если пишешь на острую социальную тему, ты просто идёшь, слушаешь, что тебе говорят люди, записываешь и всё. Это очень простая работа на самом деле. Самое сложное в ней – наладить коммуникацию.

Ты говорила как-то, что стараешься никого не судить и быть как можно ближе к героям текста. Это требует, наверняка, больших душевных усилий. Как ты справляешься со стрессом?

Для того, чтоб быть рядом с героями статьи, не надо пропускать всё через себя. Достаточно находиться рядом и не выглядеть опасной. Не обязательно, и даже не желательно всем сопереживать. Если зациклиться на этих переживаниях, ты не сможешь сделать работу.

Но ты как-то упоминала, что плачешь, когда пишешь…

Когда уже собрала материал, вышла из ситуации и сижу пишу, да, бывает.

Есть темы, на которые ты бы не смогла или не захотела бы писать?

Мне очень скучно писать про бизнесменов, стартапы. Это самая скучная тема в моей жизни.

Ты же не московская, ты из Ярославля, да? Расскажи про свой город!

Большой город, 700 тысяч населения, две реки, одна в другую вливается. Три театра, много церквей…

Тебе там хорошо было?

Нормально. Это было моё детство. Не могу сказать, что оно было простым, как и у всех людей моего года рождения. Когда мне было 4 года, развалился Советский Союз, начались проблемы с продовольствием, денег не платили, поэтому я рано начала работать, точнее, зарабатывать. Я пошла в вокальный ансамбль и за каждый концерт нам платили зарплату. Мне было 9 лет. Ставка зависела от того, сколько у тебя песен, солируешь или в подпевке.

Если я в неделю давала 2 концерта, то это были 120 рублей и они позволяли купить крупы, хлеба. Это часто были единственный деньги в семье, т.к. маме задерживали зарплату в школе. Ещё я собирала бутылки, мыла полы в школе, лет в 12 в качестве оплаты за путёвку вела в санатории кружки по рисованию, мозаике и макраме.

К концу школы я писала стихи, планировала литературную карьеру, хотела на филфак поступать. И на очередном поэтическом конкурсе как-то взрослый мужик спрашивает: “Кем ты хочешь стать?”, я говорю: “Поэтом”, а он: “А зарабатывать на жизнь как будешь?”. И тут меня прошибло: “А ведь точно.” Так что я пришла в профессию не по движению души, а потому что поняла, что из гонораров легко набираются деньги на сапоги.

Ты помнишь, о чём была твоя первая статья?

Это была новостная заметка для областной газеты «Северный край». Какое-то мероприятие проходило в спорткомплексе, после чего подогнали бесплатные автобусы чтобы развезти его участников. Когда народ зашёл и поехал, выяснилось, что автобус платный. Кондуктор стал требовать с людей деньги, бабушку какую-то высадили. Ну вот я об этом и написала.

Я отдала текст руководителю моей практики Валерию Прохорову. Это такой пожилой, седой коррепондент. Он похвалил текст, а потом заметка вышла полностью переписанная. Я была в ярости, позвонила и сказала, что если всё было написано плохо, объясните, что именно плохо и дайте переписать! Зачем моя фамилия под текстом, который написала не я? После этого меня начали действительно учить писать. Вообще мне в «Северном крае» много дали. Говорят, мол, провинциальные журналисты слабые, а на самом деле они много могут и умеют.

Как ты оцениваешь, в каком состоянии сегодня журналистика в России, особенно региональная журналистика? Что бы ты поменяла, если бы могла?

Вообще журналистика, к которой мы привыкли, – исчезающая профессия, как какой-нибудь шорник.

Региональная газета может выжить только если у неё либо хороший рекламный поток, либо если местные власти заключат с ней контракт на “информационное сопровождение” и будут ей платить деньги. Этот контракт по факту берёт в кабалу даже как бы независимые газеты, потому что если властям не нравится, как в газете пишут, они могут не продлить контракт. Хочешь платить зарплату сотрудникам, прогибайся.

Я отдала бы медиаактивы в руки частных лиц, оставила бы только один государственный канал, прервала бы порочную практику информационных контрактов об освещении.

Ещё я создала бы работающее объединение журналистов. Требовала бы от власти расследовать покушения на журналистов, убийства. Попыталась бы сделать работающей статью о воспрепятствовании журналистской деятельности, которая сейчас никак не работает. И, наверное, ввела бы на журфаке курс “Как стыдно быть холуём”.

Всё это сразу бы профессию не спасло, конечно. Но через какое-то время всё начало бы, думаю, отрастать обратно.

Ты и со стажёрами работаешь, и студентам преподаёшь. Что для тебя самое важное в этой работе? Что надо успеть вложить в голову начинающему журналисту?

Прежде всего приходится давать базовые вещи, объяснять, как строится текст, а  также, где можно брать информацию. Я учу очевидным вещам, что информации должно быть максимально много, что каждое слово должно быть проверено.

К сожалению, после журфаков люди совершенно не готовы к работе и приходится их учить заново. Я сама такая же пришла, даже компьютер включать не умела. Мы тогда ещё от руки писали, было всего несколько компьютеров на редакцию. Всему учились в процессе работы.

А ещё мне повезло, в “Новой газете” я попала к Нугзару Кобаевичу Микеладзе. Профессиональное сообщество считает его лучшим редактором Москвы. Он знает русский в десятки раз лучше меня. Он в высшей мере педантичен, отлично разбирается в журналистике. Как редактор он очень заботится о нас, знает, когда надо дать пинка, а когда – наоборот, погладить по голове. Он редко хвалит, но с ним быстро растёшь, каждый раз он даёт тебе планку чуть-чуть выше.

Не секрет, что российско-украинская война сегодня - война в том числе информационная. Как журналисту остаться в ситуации информационной войны объективным?

Очень мало какие СМИ работают, не имея какой-то определённой позиции. Я сама – репортёр, собираю и передаю информацию без оценок. Но если эти репортажи публикуются в газете, где рядом какой-то колумнист объясняет, что одни – зашибись, а все остальные – говно, то участвую я в информационной войне или нет, если я поддерживаю газету, где колумнисты позволяют себе такие выводы? Участвую. Я создаю газете контент и поднимаю продажи.

Моё мнение: журналистские колонки во время войны вести не надо. Потому что любое твоё мнение, сказанное красивыми словами, войну легитимизирует. Что нужно делать во время войны, так это публиковать максимальное количество мёртвых тел на первых полосах, чтобы все примерно видели, как это выглядит. Не то, что там “Сегодня героически отбит Мариуполь” или “со страшными потерями”, а нет, трупы.

А информационные сводки во время войны я бы очень хотела, чтобы строились так: «В таком-то месте, с 8.30 до 12.00 люди убивали людей. Люди применяли артиллерию. Убиты: (список людей)». Если получается что-то выяснить о них, то личная информация об убитых. Без указания сторон.

Не понимаю, почему все так спокойно относятся к войне. Обсуждают так, словно это цунами какое-то случилось или выборы. Но это не равноценно выборам, это убийства.

Я, например, делала историю про массовое убийство в станице Кущёвская, где зверским образом были убиты три семьи в одном доме. Среди убитых было четверо детей.

И вот я представляю, как Цапки приходят в этот дом и начинают всех убивать. Это всё некоторое время длится. И тут появляется бодренький корреспондент и говорит: «Вот мы тут находимся на передовой. Тут вот люди убивают».

Сзади бегают окровавленные дети при этом. И в какой-то момент прямое включение и кто-то пыряет журналиста ножом. Ну так, царапает. «О нет, я пресса! Это нападение на журналиста!» и все такие: «Да, это нападение на журналиста. С журналистами так нельзя». Журналист уезжает на скорой. Появляется другой корреспондент: «Я сменил своего героического коллегу». Я это вижу так.

Вместо того, чтоб вызвать ментов и прекратить убийства, мы все это массово обсуждаем. Но если репортаж даёт хотя бы картину того, что происходит, то колонки и теле-пропаганда, как такая максимальная степень колонки, подбирают для этого красивые слова: “долг, честь, свобода, независимость”.

В п**** долг, в п**** независимость, в п**** честь, там трупы! Если ты хотя бы один раз оказываешься рядом с артобстрелом, то у тебя совсем другие картинки возникают в голове, когда это всё происходит. 

Может я чего-то не улавливаю. У меня бывают в жизни такие моменты, когда все улавливают, а я – нет. Все в этой войне видят какой-то смысл. Я – не вижу. В убийстве любого человека его вообще не много, но почему-то когда убивают много людей, в этом начинают видеть какой-то смысл.

Ты можешь убить?

Не знаю. Вообще, криминалистика утверждает, что каждый может. Я благодарна судьбе, что в моей жизни не было таких ситуаций, чтоб передо мной вставал такой выбор.

***

Елена Костюченко является лауреаткой премии «Свобода» (2013), премии имени Герда Буцериуса «Свободная пресса Восточной Европы» (2013) и премии «Ступень к успеху» (2007). В 2014 году в Москве издан сборник её текстов под названием “Условно ненужные”, в который вошли некоторые из её репортажей, опубликованных ранее в “Новой газете”.

Оценить материал:
0
Голосов еще нет
распечатать Обсудить в: