Вы здесь

Как снимать свою войну

Интервью

Российский фотожурналист Сергей Пономарев стал призером самого престижного конкурса в области фотографии World Press Photo. В интервью Mediakritika Сергей рассказал о том, как снималась премиальная серия, зачем он ушел из Associated Press и почему снимать на Донбассе тяжелее, чем в секторе Газа.

Как вы узнали о том, что получили премию?

Я был на кладбище, сидел возле крестов, на которых не было имен, одни номера. Крестов было очень много. Мы ждали, когда приедет похоронная процессия, читали новости в твиттере по поводу переговоров между Путиным и Порошенко. И вдруг мне приходит смс о том, что я занял 3-е место на World Press Photo. Эта победа — из тех, что случаются только раз в жизни. Потому что WPF — самый крутой конкурс.  Круче только «Пулитцер», но это очень сложно. То есть я сидел и думал о жертвах этой бессмысленной войны и получил награду за фотографии с другой бессмысленной войны.

Здесь на Донбассе идет ненужная никому артиллерийская война. Люди не встречаются глазами, а просто нажимают на кнопку. Запускают ракеты, они улетают на несколько километров, потом взрываются. А те, кто их запустил, даже звуков взрыва уже не слышат. Так погибает огромное количество людей. Многих просто не могут опознать. Страдают от такой войны простые мирные люди, вот на их страданиях я и акцентирую внимание, одним словом снимаю последствия.  

Эта война похожа на то, что вы видели в Секторе Газа?

Там все было гораздо жестче. За 3 недели убили 2,5 тысячи жителей, а вся Газа, она, наверно, по площади меньше Донецка. Лупили просто по чем зря. И работать было тяжело. Там, например, нет бомбоубежищ.  Если здесь от обстрелов можно смотаться в бомбоубежище и там сидеть, то в Газе их просто нет.  Потому что их разбомбили бы первым делом. Война шла против тоннелей, которые понастроил ХАМАС, чтобы перемещаться по Газе и выходить на территорию Израиля. Они были глубокие, защищенные от бомб. Поэтому если ты у себя в доме выкопал бомбоубежище, то твой дом, скорее всего, разбомбят одним из первых. В основном, да, это была такая же артиллерийская война. Только там были еще и дроны.

Фото Сергей Пономарев

Когда и где была сделана серия, которая получила премию?

Все было снято в Секторе Газа в августе прошлого года, но я уехал из самой Газы на юг. Там есть несколько маленьких городков или деревень вдоль побережья. В основном все журналисты тусовались в Газе, а я уехал в самую-самую дальнюю провинцию. Городок называется Рафа, на границе с Египтом. Если ты заезжаешь в Газу, израильская армия тебя предупреждает, что ты едешь туда на свой страх и риск, и они не несут за тебя никакой ответственности. Но там есть три безопасных для журналиста отеля. А в Рафе не было не только отеля, но и безопасных мест вообще.

Я жил там в доме вместе с фотографом, который работал на информационное агентство. На события мы ездили вместе. Был случай, когда мы сидели в квартире, откуда работали все местные фрилансеры и передавали картинки, и в наш дом прилетели четыре ракеты. Легли просто вокруг нашей квартиры. Одна из фотографий моей серии была сделана как раз, когда прилетает четвертая ракета. Мы уже выбежали из дома, все обернулись и я в этот момент снял, как ракета бьет в здание.

А та первая фотография серии, с двумя мужчинами?

Это снято в городе Хан Юнис между Рафой и Газой. На фото два брата. У них тяжело ранили отца, и они приехали вместе с ним в больницу на машине скорой помощи. Позже он умер в палате. И вот они – братья, перемазанные в крови своего отца, оплакивают его.

Фото Сергей Пономарев

Вокруг этой фотографии было очень много споров. В общих чертах меня обвиняли в том, что я сделал постановку. На самом деле это, конечно, не так. Проблема была в том, что на одних фотографиях лицо плачущего было в крови, а на других  без крови. Это потому, что его брат затащил парня умыться и успокоил. На разных съемках он появляется и в крови и с чистым лицом. Снимал там не только я. У другого фотографа редактор выбрал те кадры, где лицо было в крови. А израильские блогеры обвинили нас в том, что мы специально измазали одному из братьев краской лицо.

От обвинений в результате отбилась моя газета — New York Times. Они жестко расставили точки над i, предъявив все доказательства и последовательность съемки. Перед нами потом даже извинился американский журнал Atlantic. Кажется, это произошло впервые в фотографической практике – люди извинились и признали, что фотографии правдивые.

На конкурсе Piсtures of the year победила эта же фотография?

Да. Но там она одна, а на World press photo - серия.

Вы приехали на Донбасс  от NYT?

Нет, сам по себе. Просто я почувствовал, что надо начинать год, надо начинать двигаться. Я поехал сюда за свой счет и здесь, сняв истории, начал предлагать их разным изданиям. Я очень часто сначала уезжаю куда-то, а уже там, на месте начинаю искать себе работу.

Фото Сергей Пономарев

Известность в фотографических кругах помогает находить покупателей для историй?

Да, у нас достаточно маленький круг. Есть ограниченный круг фото-редакторов, которые могут дать  задание или что-то купить и есть группа фотографов, которых эти редакторы хорошо знают. Знают  либо по публикациям в других изданиях, либо по конкурсам.

У каждого фотографа-фрилансера есть свой взгляд, своя точка зрения, свой стиль. И редактор очень часто может просто подбирать фрилансера по стилю или его специализации. Допустим, я не очень хорошо снимаю портреты. Я не очень люблю их снимать. Поэтому я часто отказывают от таких съемок. Но при этом есть фотографы, которые лучше с этим справляются и берут такие задания. И редакторы знают это.

Вы ведь раньше работали в фотоагентстве?

Да, и агентство мне дало отличный старт для моего имени. И понимание многих  базовых для профессии вещей, например того, как нужно жить в командировках.

И как же?

Осторожно. Например, ездить на задания в компании, а не в одиночку. Все агентские журналисты путешествуют группами: писатель, фотограф и оператор. Так ты находишься в команде, и если у тебя мало опыта, то остальные тебя могут поддержать. Когда ты едешь  куда-то в группе, ты застрахован от глупых ошибок. А когда ты один, можешь наломать дров. Например, на Донбассе недавно была история с одним фотографом. Он получил ассайнмент (редакционное задание – М.) и поехал работать. Но при этом не заехал в Донецк и не сделал себе аккредитацию.  Он просто поехал в глубь ДНР, попался и получил огромное количество проблем.

 

Почему вы в итоге ушли из агентства?

Мне стало неинтересно. С одной стороны в агентстве хорошо – у тебя есть техника, зарплата, страховки. С другой - мне с большим трудом удавалось продвигать свои проекты, те темы, которые я хотел снимать. Я был недоволен своей работой. Мне не очень нравился спорт, мне не очень нравилось снимать политику и моду. Я хотел делать жизненные истории. И однажды я подумал: «Вот, мне тридцатник, у меня впереди 10 лет моей самой активной жизни и работы». Тратить ее на агентство мне не очень хочется. Лучше  делать то, что я хочу.

Сложно было после агентства остаться без поддержки, без команды, без аппаратуры?

Именно таким образом я выбрал между Кэноном и Никоном. Когда-то на конкурсе я выиграл никоновский объектив. Он у меня лежал на полке, я им ничего не снимал. Потому что у меня был конторский кэнон. Когда я сдал аппаратуру, я остался с этим объективом и решил купить себе Никон. 

Связи после агентства у вас остались?

Нет, у меня почти не было связей. Я их нарабатывал заново. Я просидел несколько ночей, разослал сотни эмейлов. Началась коммивояжерская работа, когда тебе нужно сделать тысячу звонков, потом 100 человек заинтересуется, 10 посмотрят, а один купит. Но агентство дало мне бэкграунд. Люди уже что-то обо мне знали. Работа в агентстве была показателем качества.

Агентство проповедует очень высокие стандарты качества и этики. И даже в этой истории с братьями из Газы  ко мне было гораздо меньше претензий со стороны редакторов, потому что они знали, кто я. Что человек работал в AP и у него хорошие отзывы. Я знаю все эти этические правила. Я знаю эти нормы. И мне можно доверять.

Фото Сергей Пономарев

Но были же истории, когда и агентства публиковали кадры с ретушью. Например, когда ближневосточный агентский фотограф дорисовывал дым в фотошопе.

Это старая история. Такое случается.  Тогда в «рейтере» ливанский фотограф дорисовывал дым, ракеты к самолетам и так далее.  Потом у них были проблемы, что они кадрировали как-то, отрезали важные детали и кадр обретал другой смысл. Совсем недавно была история с парнем, который «Пулитцера» получил. Потом в каком-то кадре из Сирии он решил отретушировать кусок кадра с камерой своего коллеги. Но это обнаружили, все его снимки стерли из архива агентства и больше с ним не работают.

С кем вы сотрудничаете постоянно?

Постоянно у меня есть два журнала и газета New York Times.

 Они берут снимки уже по факту, когда вы предлагаете?

Не всегда. Иногда они просто сажают на ассайнмент и ты с ними ездишь несколько дней.

Вы недавно искали себе продюсера. Зачем фоторепортеру продюсер?

Я уже нашел себе пару девочек, которые очень хорошо работают. Они работали журналистами. Но сейчас у них сложности с деньгами, им нужна подработка, а у меня есть возможность им доплачивать. Нужны они мне потому, что меня не хватает времени. Сейчас вот весь февраль я проторчу на Донбассе, а потом в конце февраля мне нужно лететь на Камчатку и делать историю. И у меня нет времени подготовиться к этой истории. Заранее все продумать.

То есть фактически вы устраиваете что-то вроде агентства только под себя?

Да.

В России вы с кем-нибудь работаете?

Да. Но у меня обычно получается так, что я отдаю российским изданиям материалы уже после публикации, после того, как сходит эмбарго. Эмбарго – это запрет на публикацию фотографий на какое-то время. Эмбарго снимается и фотографии опять мои. Я публикую все под своим именем.

Получается что-то вроде путевых заметок. Мою историю из Газы, я потом опубликовали в "Слоне". Я приехал оттуда, и нужно было опорожниться, описать свои ощущения. Я написал "Слону", они взяли текст и фотографии. То есть они мне ничего не заказывают, я им привожу истории сам.

Фото Сергей Пономарев

В России фотожурналистика вообще кому-нибудь интересна сегодня?

Ну, судя по тому, как много молодых ребят сейчас идет в фотожурналистику, она интересна. Но здесь действительно сложно выжить. И иногда приходится заниматься халтурой для того, чтобы делать свои фотоистории. То есть когда тебе не может заплатить за историю редактор, то ты скорее не будешь делать новости, а будешь делать какую-то свою историю, когда у тебя есть время. А зарабатывать будешь на другом.  Поэтому у нас просто работа фотографа скорее трансформируется в longterm.  Это истории, которые ты снимаешь от трех лет.

При этом в мире сейчас все наоборот. Сайты  научились зарабатывать деньги и начали платить фотографам. И уже не обязательно работать на газету или журнал, можно работать на веб-сайт. Они вполне могут себе позволить себе купить твою работу.

В России сейчас есть СМИ, которое готово серьезно вкладываться в фотожурналистику?

Такого СМИ нет. Потому что у СМИ нет денег. Есть интерес, есть желание что-то делать, но мне кажется, во-первых, у нас очень мало хороших фоторедакторов. Их реально можно перечесть по пальцам, а они, в общем-то, должны быть самым главным связующим звеном между фотографом и редакцией. И видя по тому, как у них сейчас плохо с работой, становится понятно, что и фотографу сейчас в российских СМИ ловить особо нечего.

Нынешние сокращения в редакциях в первую очередь сказываются на фотографах. На бюджетах на фотографии. Понимание, что фотография – это не просто иллюстрация, а это язык журналистики, есть не у многих редакторов. И от этого, в общем-то, все проблемы.

Фото Сергей Пономарев

Это общемировая тенденция?

Мне кажется, что в мире с этим лучше. Можно посмотреть на количество фрилансеров, которые приезжают в Донецк и работают здесь. Они едут за свой счет. И у них есть возможность отбивать затраты на командировку своими гонорарами.

Почему сложилась такая ситуация? Почему в России так, а у них так?

Я не сильно знаком с экономикой западных газет для того чтобы сравнить и понимать почему у нас так, а у них по-другому. Хотя в принципе, в общем-то, мы все живем, грубо говоря, в Европе.

Я даже не совсем это имею в виду.  Это вопрос финансово- экономический или, может быть другая журналистская школа?

Советская школа фотографии оставила в головах медиа-менеджмента тяжелый след. У фотографии чисто иллюстративная функция и она вполне может считаться издержкой. Если на репортерах не экономят, то на фотографах —  да. А в опыте других СМИ фотография является таким же языком в журналистике, как и текст. Фотограф может рассказать свою историю о происходящем точно так же, как и журналист. И иногда его снимки говорят гораздо больше, чем может сказать писатель. Вот, например, слайдшоу. Я стараюсь в своих репортажах делать слайдшоу. Историю, рассказанную в 7-10-15 фотографиях. Это фильм. Это мультимедия. Но экономически сайту это может быть достаточно выгодно, потому что кликаешь на каждую следующую картинку и это отражается в статистике.

С точки зрения ощущений вам проще или сложнее работать на Донбассе, чем, например в Газе?

Честно говоря, даже судя по работам c World Press Photo видно, что война в своей стране или своем родном регионе передается фотографом не так, как если бы это снимал иностранец, для которого это все другой уголок мира.

Мне было гораздо проще в Газе и в Сирии, и в Ливане. Потому что для меня Израиль и Палестина были абсолютно равными. Конечно, я видел, как в Газе погибает бесчисленное количество мирных детей и людей, которые никому зла не сделали. Я им сочувствовал. Но там я не симпатизировал ни тем, ни другим. В большом политическом смысле. Я просто смотрел как сторонний наблюдатель, как они воюют.  А здесь, когда ты украинец на Донбассе или ты россиянин и ты в Украине, тебе очень сложно стоять в стороне от всего происходящего.  

Фото Сергей Пономарев

Но здесь у вас это получается?

Получается и не получается. Редакторы вполне довольны тем, что я снимаю. Как российские, так и западные. Я наверно научился немножко дистанцироваться от всех аргументов в конфликтах. Потому что до этого освящал не мои войны. А  это — моя война и мне с этим багажом объективности здесь немножко проще, но все равно очень тяжело.

Вы сказали, что это ваша война. Что вы имеете в виду?

Это значит, что я русский человек, а здесь воюют русские люди против русских людей. Или так: я славянин, и здесь воюют славяне против славян. И я вижу, что они с обеих сторон подвержены какой-то массированной тупой и грубой пропаганде, они верят этим лозунгам и часто безумным небылицам про врагов и про их зверства. И это тяжело. Потому что я журналист, и знаю, как делаются новости. Я понимаю, что люди просто оболванены с обеих сторон. И это вошло у них в привычку. Они хотят все больше и больше пропаганды. Тех новостей, которые ложатся в канву их миропонимания. И они совершенно не готовы смотреть на что-то объективно или даже просто понять чужую точку зрения.

Василий Колотилов, специально для Mediakritika.ru 

Оценить материал:
5
Средняя: 5 (2 оценок)
распечатать Обсудить в: