ОБ АВТОРЕ

Журналист-международник.

Магистр Школы журналистики Колумбийского университета (Нью-Йорк), специализация "политическая журналистика".  (2011).

Выпускница факультета журналистики Белорусского государственного университета (2003).

Редактор приложения "Европейский вектор" еженедельника "Белорусы и рынок". Сотрудничала с Европейским радио для Беларуси (Еврорадио).

Ментор в программе "Медиасоседство", реализованной конcорциумом под управлением BBC Media Action

Член Белорусской ассоциации журналистов.

Вы здесь

Сноуден продолжает верить журналистам

В фокусе

Директор Центра цифровой журналистики при Колумбийском университете Эмили Белл поговорила с Эдвардом Сноуденом о качестве журналистики в США и в мире. Интервью является частью книги «Журналистика после Сноудена: будущее свободной прессы в государстве под слежкой», которая выйдет в этом году.

Приводим частичный перевод этой беседы.

Эмили Белл:  Расскажите о своем опыте общения с журналистами и с прессой.

Эдвард Сноуден: Одним из наиболее сложных моментов в текущем процессе изменения взаимоотношений СМИ с аудиторией и СМИ с властями является то, что сейчас пресса сильна как никогда. И в то же время она не слишком стремится использовать свою власть и влияние из-за растущей коммерциализации. Постепенно мы потеряли традицию, согласно которой медиакультура должна служить обществу. Потеря этого произошла не только на уровне практики, но и на уровне идеалов, частично — из-за 24-часового новостного цикла.

Это заметно даже в таких изданиях как The New York Times. Недавно на сайте Intercept были опубликованы The Drone Papers (секретные документы, свидетельствующие о том, что правительство США могло заказывать убийства в Афганистане, Йемене и Сомали – прим Mediakritika.by)... но большинство крупных СМИ, и в частности The New York Times, не просто не перепечатали — а проигнорировали тему. Это было до такой степени странно, что редактор по общественным интересам, Маргарет Салливан, должна была вмешаться и исследовать, почему такой потенциально взрывной новостной теме не дали ход. Надо отдать должное, у Times хотя бы есть такой редактор, но пугает то, что в этой позиции вообще есть необходимость. Или возьмем ситуацию, когда The Guardian публиковало материалы о АНБ. В этом случае сыграла роль конкурентная борьба между изданиями. Когда на кону деньги, репутация, потенциальные премии, что угодно, что имеет материальную ценность, медиа не спешат служить общественным интересам в ущерб собственным… Поэтому получается так, что есть вещи, которые мы должны знать, но нам их знать не позволяют, так как The Telegraph, Times или любая другая лондонская газета решает, что раз это чей-то еще эксклюзив, о нем не нужно писать, его нужно встречать «контр-нарративом». Поэтому они идут к правительству, просят их сделать любое заявление и, не подвергая его сомнению, публикуют его, потому что это заявление сделано эксклюзивано для них. Неважно, что оно менее ценно и менее информативно, чем задокументированные факты… Похоже, мы вступили в эру, когда редакторы решают о том, публиковать ли ту или иную историю, основываясь на том, как это повлияет на конкуренцию, а не на том, является ли это новостью.

Эмили Белл: Бывшая редактор The New York Times Джилл Абрамсон ка-кто заявила, что ее газета допускала ошибки, и если бы она могла повернуть время вспять, она бы «не скрывала истории». Отношения между прессой и правительством в США серьезно изменились после событий 11 сентября 2001 года и связанного с ними переосмысления проблем национальной безопасности. Мы узнаем о дронах от репортеров, от таких сайтов как Intercept или от Джереми Скэхилла, которые исследуют эту тему. Но большой объем информации также поступает от людей на местах. Мы узнали о том, что дроны взрывают деревни, убивают гражданское население, пересекают границы в неположенном месте и т.д. от людей, которые там находились… За те три года, которые прошли с того времени как вы рассказали нам о работе АНБ, отношения между журналистикой, новыми технологиями и массовой коммуникацией стали намного более тесными. Люди сейчас полностью полагаются на Facebook. Конечно, частично за это в ответе коммерческие организации в США, но, скажем, в Бангладеше, где практически нет свободной прессы, где активистов и журналистов постоянно пытают или убивают, все же возможно донести информацию об этом с помощью социальных сетей. Такое ощущение, что Facebook стал общественным СМИ как минимум для Америки. Что вы про это думаете?

Эдвард Сноуден: Одной из главных проблем является то, что все больше издателей соревнуются за ограниченное, сокращающееся внимание пользователей. Поэтому мы наблюдаем рост популярности своего рода “гибридных” сайтов, таких как BuzzFeed, которые создают огромное количество хлама и халтуры… Их контент специально запрограммирован так, чтобы привлекать большее внимание, даже если у него нет никакой общественной ценности. У них и новостной-то ценности нет. 10 фото мимимишных котят и тому подобное. Но затем они начали развивать новостнюу политику, и идея состоит в том, чтобы привлекать трафик развлекательным контентом, а затем перетягивать читателя – теоретически – на другие темы.

Кто-то всегда будет пытаться на этом играть, если не BuzzFeed, то другие. Я не критикую какую-то конкретную модель, но суть состоит в том, что первый клик, первая ссылка забирают наше основное внимание. И затем, чем больше мы про что-то читаем, тем больше это меняет наше сознание. Все, с чем мы имеем дело, оставляет на нас след в виде воспоминаний, идей, определенного рода меметические выражения, которые сопровождают нас в дальнейшем и влияют на то, как мы принимаем решения по поводу нашего будущего, как мы развиваемся.

Эмили Белл:  А что вы думаете про возможность защитить источник информации? Возможно ли это вообще? Например, вы сами довольно точно предвидели, что не стоит защищать себя, когда принесли данные из АНБ в Guardian.

Эдвард Сноуден:  У меня в этом случае несправедливое преимущество.

Эмили Белл: Это верно, но все равно, положение дел сильно изменилось за последние 20 лет.

Эдвард Сноуден: Я бы обратил внимание на примеры поведения властей в 2013 году. Например, расследование утечки фактов, которую получил журналист Джейм Роузен, когда правительство вышло за пределы своих полномочий и потребовала все данные о звонках и мэйлах журналистов. Или случай с Associated Press, когда без ведома редакции прослушивались все редакционные телефоны журналистов.

Уже это само по себе пугает, потому что это делает инкриминирующей обычную, традиционную работу журналиста, когда можно просто позвонить своему контакту и сказать привет, давай поговорим. Но если говорить более серьезно, то если ваш источник – например, в правительстве, - решит раскрыть вам тему, представляющую общественный интерес, если он дойдет до журналистов, то его будет довольно легко раскрыть, если он не будет осознавать, как это работает.

Когда я пытался раскрыть информацию, я ничего этого не знал, потому что у меня до того не было никаких контактов с журналистами. Поэтому я просто следовал антагонистическому пути, который я унаследовал благодаря своей работе в ЦРУ и АНБ. Все является тайной информацией, и у вас должно быть два типа «прикрытия»/ «легенды». Первый касается вашего статуса. Если вы за рубежом, то вам нужно жить как дипломату, чтобы объяснить причину вашего там нахождения. Вы же не можете сказать знаете, я работаю на ЦРУ. Но есть и другой тип легенды, которая связана с действиями. А именно, если вы не собираетесь жить в регионе долго, но находитесь в каком-то здании и вам нужно объяснить, зачем вы туда пришли, вам нужен какой-то претекст. И вот это умение, к сожалению, все более необходимо тем, кто вовлечен в репортерскую работу. Журналисты и их источники должны знать, что сказать и что делать, если их в любой момент может остановить полицейский и проверить их телефон. Например, если вам нужно будет объяснить присутствие в телефоне того или иного приложения. Особенно если вы находитесь в такой стране как Бангладеш. Я слышал, что там сейчас особенно следят за теми, у кого установлено VPN (защищенное соединение)… поэтому если даже у вас просто найдут эту программу, то вы можете попасть в беду.

Когда я “сливал” данные, то я думал просто: ок, у нас есть правительство – и не одно, а Альянс Пяти (США, Великобритания, Новая Зеландия, Австралия и Канада), который создал межконтинентальное супер-государство в контексте обмена информации, и они просто сойдут с ума. В некоторых странах, например в Великобритании, они просто скажут вам это нельзя публиковать. В США никогда неизвестно, воспользуются ли они правом досудебной блокировки материала или же обвинят журналистов в пособничестве или еще как-то вмешаются в процесс, не нападая на СМИ, а нападая на журналиста. У нас уже были прецеденты, например, с Джеймсом Розеном: минъюст просто назвал его сообщником. Поэтому я решил, что нам нужны организации, которые работают за рамками одной страны, чтобы мы могли усложнить ситуацию с юридической точки зрения и позволить журналистам обыграть власти как с правовой, так и с журналистской точки зрения.

Эмили Белл: Так ведь и произошло.

Эдвард Сноуден: Причем в таком масштабе, какой мне и не снился. Кто мог подумать, что историю возьмет Гленн Гринвальд, живущий в Бразилии, пишущий для американской компании, штаб-квартира которой находится в Великрбритании, или что The Washington Post или Der Spiegel окажут редакционную поддержку… Я и представить себе не мог, что к моменту, когда власти более-менее придут в себя и попытаются повлиять на ситуацию, уже это само по себе станет новостным поводом!

Эмили Белл: Возможно, пресса отнеслась к вам с такой теплотой, потому что вы – без какого-либо предыдущего опыта общения с прессой – доверились журналистам, поверили в них.

Эдвард Сноуден: … Меня часто упрекают в наивности: в том, что я слишком доверяю властям и что я слишком доверяю прессе. Но я не считаю это своей слабостью. Да, я наивен, но я уверен, что без идеализма невозможно добиться перемен – особенно если мы говорим о переменах не только на политическом, но и на культурном уровне. Что с того, если мы примем тот или иной закон, поменяем ту или иную политику, если на уровне ценностей люди в организациях и институтах власти, проводящих реформы, останутся теми же? Поэтому нам важно влиять на ценности – в том числе, тех людей, кто сейчас сидит за пустым листом в программе Microsoft Office, или чем там сейчас пользуются журналисты…

Эмили Белл: Надеюсь, что не Microsoft Office, но кто знает?

Сноуден: Ну, в любом случае, они видят перед собой эту пустую страницу… в их системе управления контента или где-то еще. Как они отнесутся к этой подборке фактов на следующей неделе, через месяц, через год, через 10 лет? Что скажет профессор журналистики своим студентам, чтобы передать эти ценности следующему поколению репортеров? Если мы не выиграем этой битвы, то мы проиграем всю войну. Меня спрашивают почему вы доверяете прессе, несмотря на все ее провалы? Учитывая, что я достаточно много критиковал прессу.

Эмили Белл: Если бы пресса работала как надо, вы бы спокойно сидели дома.

Эдвард Сноуден: Угу, вел бы комфортную жизнь на Гавайях.

Эмили Белл: Что не так уж и плохо звучит.

Эдвард Сноуден: … На самом деле, я никогда не надеялся, что мне удастся уехать на Гавайи. Я старался как мог, но моей конечной целью было вернуть обществу информацию, которое оно заслуживает знать. И только с помощью прессы это можно было реализовать по-настоящему масштабно. Если не верить в прессу, если мы не позволим прессе служить нам и представлять наши интересы, то мы никогда не получим на выходе открытое общество с открытой коммуникацией. Свободна пресса — это тест на открытость коммуникации. Если пресса не может искать информацию, если она не может оспаривать контроль властей над информацией, а затем распространять информацию – не только о властях, но и о корпорациях, это ухудшает качество власти. (…)

Эмили Белл: И что, ничего из вашего опыта не заставило вас подвергнуть сомнению журналистику?

Эдвард Сноуден: Этого я не говорил. Когда я начал тесно работать с журналистами, я серьезно поменял свое представление о журанлистике и продолжаю менять его и по сей день. Я думаю, каждый, кто знаком с этой сферой (…) знает журналистов или редакторов, которые хотят придержать историю, которые напуганы, не хотят опубликовать ту или иную деталь, ждут экспертизы юристов, боятся потерь… Есть также такие журналисты, которые по собственной инициативе публикуют детали, которые могут нанести вред личной безопасности. Например, как минимум один из журналистов опубликовал информацию о методах коммуникации, которые я на тот момент активно использовал и которые были засекреченными. Меня при этом даже не предупредили, мне пришлось все менять “на лету”. Ну хорошо, у меня получилось, потому что у меня была необходимая подготовка, но это же опасно.

Эмили Белл: В свете последних событий что вы думаете по поводу того, что правительства просят Facebook и другие коммуникационные платформы сотрудничать с ними в борьбе с ИГИЛ?

Эдвард Сноуден: Должны ли мы перепоручать компаниям ведение нашей внешней политики в мире? Если задать вопрос в таком контексте, то сразу становится ясно, что это не очень хорошая идея, особенно потому, что у “терроризма” нет четкого международно признанного единого определения. Если Facebook заявит, что готов удалять сообщения любого, кого правительство назовет террористом, если только эта информация придет от одного определенного правительства, то что они будут делать с запросами от властей других стран? Представления Китая о том, кто является террористом, а кто нет, будут радикально отличаться от представлений ФБР. Но если компании начнут выбирать, с кем сотрудничать, они потеряют доступ на рынки стран, с властями которых они не сотрудничают. Поэтому такая политика не сработает, и компаниям это точно не нужно.

Однако если они согласятся на это пойти, то уже существуют правила, которые позволяют им это делать. Если в Facebook поступате сообщение о том, что какой-то пользователь призывает к террору, они убирают его запись. Рассмотрение записи, возможно связанной с насилием, — не такой уж и сложный и утомительный процесс.

Разница состоит в том, что сейчас власти пытаются заявить, что они собираются бороться с «радикальными призывами». Но должно ли общество полагаться на частные компании в вопросе того, где проходит граница общественной дискуссии? Тем более, что это уже не ограничивается одной страной. Я считаю, что это был бы слишком опасный прецедент, и было бы безответственно со стороны американских властей его продвигать.

Реальное решение будет связано с созданием совершенно новых институтов, работа которых будет напоминать работу полиции, и которые от военных и тайных конфликтов перейдут в сферу общественного надзора. Почему бы не создать международную организацию по борьбе с терроризмом с универсальной юрисдикцией? 

Оценить материал:
Голосов еще нет
распечатать Обсудить в: