ОБ АВТОРЕ

Культуролог,  литератор.  Доцент кафедры культурологии БГУКИ. Кандидат культурологии.

Родилась в Минске. Закончила филологический факультет БГУ (1984) и культурологический факультет РИВШ (1997). В 2002 году защитила диссертацию "Этнокультурная самоидентификация белорусского народа". 

Автор восьми книг, среди которых "Народная культура и национальные традиции", "Введение в культурно-философскую антропологию", "Белорусы: от "тутэйшых" к нации", "Этническая культурология: концепты, подходы, гипотезы". Автор 92 научных работ, опубликованных в Беларуси, России, Польше, Германии, Швейцарии. Также пишет публицистические и эссеистические тексты.

Автор пьес, идущих в театрах Беларуси. Лауреат Национальной театральной премии 2012 года.

С 2009 года автор и ведущая программ "Без ответов", "Круги на воде с Юлией Чернявской", "Артефакт с Юлией Чернявской" на интернет-телевидении (ТВ – TUT.BY).

Пишет прозу, стихи. Издала роман "Мальчик с собакой".

ЕЩЕ МАТЕРИАЛЫ ЭТОГО АВТОРА

    Материалы отсутствуют

Вы здесь

"Мудрый" народ, "вшивая" интеллигенция и прочее "кококо"

Это не киноведческая заметка, хотя натолкнул на нее и впрямь хороший фильм Авдотьи Смирновой "Кококо". Бывают фильмы, которые больше себя: по ним проходит трещина, и в эту трещину хлещет реальность.

Героиня фильма Лиза – интеллигентка, что называется, "вшивая": старомодная, нищая и непробивная. Исповедующая бессильные ценности и выражающая бессильные протесты. Социальное бытие Лизы включает кухонные чаепития с сослуживцами, возню с любым "сирым и убогим", жалкие передачи детдомовцам, подписывание открытых писем, смешные по своей малолюдности митинги в защиту Ходорковского.

Именно так и выглядят питерская, московская, минская и прочие постсоветские интеллигенции – с рядом специфических реалий. Включим сюда еще интернет – с его виртуальными чаепитиями в ЖЖ и соцсетях, но у Лизы интернета нет. Значит, интеллигентка в кубе. Уж совсем "уходящая натура".

А какой ей еще быть, кроме как уходящей? Существует ли ныне интеллигенция – как определяющая хоть что-то часть общества? Вряд ли. Существуют "белые воротнички", номенклатура, "интеллектуалы" в своей Касталии... И интеллигенты, не встроенные ни в какие структуры. Вот эта невстроенность и есть характерная черта нынешней интеллигенции. Интеллигенции, которой по сути  уже нет.

Еще в 1909 году авторы "Вех" писали о том, что интеллигенция  – один из углов социального треугольника.  Два других – власть и народ. Исторически интеллигенция была посредником, к которому вынужденно адресовались и та, и другой. Народ – поскольку до поры до времени путал интеллигенцию и "сильных мира сего", сперва господ, потом номенклатуру – велика ли разница на неискушенный сельский взгляд? 

Власть – поскольку нуждалась в культуртрегерах: чтоб кто-то внятно – и не на языке приказа, а в художественной форме – разъяснял народу, что "льзя", а что – "нельзя". Это – с одной стороны. А с другой – для консолидации общества и канализации народной агрессии был нужен некто "чужой", хотя бы "получужой". Маргинал. Пастернак, Синявский, Даниэль, Бродский, врачи-"вредители", да мало ли... Отсюда парадоксальный  –  незавидный, но порой почетный статус интеллигенции в Российской империи и в СССР.

Интеллигенцию было немыслимо искоренить в обществе, где: а) торжествуют идеалы (прекрасные или чудовищные), а значит, нужны их носители; б) идеал постоянно расходится с нормой, и значит, нужны "мальчики для битья". Первая функция была важнее и соблазнительнее, и выбор себя как интеллигента на этой установке и зиждился: я – звено в цепи тех, кто несет в народ свет, разум и добрые побуждения...  

Ныне народ и власть более не нуждаются в посредниках. Всеобщая грамотность и демократия (пусть даже постсоветски ущербная) лишили интеллигента права хоть на какой-то статус в обществе. Но главное даже не это. Интеллигенция уничтожена не штыками (что-что, а выстаивать под штыками она умеет). Это произошло само собой, когда идеалы были заменены правом каждого на их отсутствие. Это не страшно ни для белых воротничков, ни для интеллектуалов-экспертов, ни для номенклатуры –  но смертельно для "вшивых интеллигентов". Не случайно образ жизни Лизы и ее друзей –  образ тихого вымирания: неприметные тени на улицах Питера.

Без власти и народа страна невозможна, без интеллигенции – вполне реальна. Вероятно, социолог Юрий Левада был прав, говоря о том, что существование интеллигенции – симптом незрелости общества. Это внешняя причина стирания, исчезновения с лица земли интеллигенции как класса. Вернее, как "прослойки". Но есть и внутренняя. О ней когда-то блистательно сказал Георгий Федотов:  "Русская интеллигенция есть группа, движение, традиция объединяемые идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей". Не только русская. Советская и постсоветская. Одно верно во все времена: главная составляющая комплекса этих задач и идей – преклонение перед народом и отвращение к массе. Во многом на этом рыбьем клее интеллигенция и держалась.

Мы традиционно разделяем эти два понятия: народ – все хорошее, масса – все плохое. Меж тем, дело лишь в ракурсе: народ верен себе именно поскольку массов. В то время, когда Х. Ортега-и-Гассет писал "Восстание масс", эти понятия еще можно было различить по сословным и функциональным принципам: народ – этот тот, что в поле, в домотканой одежде, живет плодами рук своих и кормит взбесившихся с жиру аристократов, или за неимением их, интеллигентов. Но когда речь идет о дне сегодняшнем: когда домотканое заменено "выносящим моск" мини, коса до пояса – боевой раскраской, плавная степенность – разудалым матерком; когда жители деревни, "задрав штаны", бегут за городом, а вкусы и "идеалы" горожан становятся все более незатейливыми,   – как отделить народ от массы? Тем более, что она-то себя считает истинно народом ... Гущей.

Именно из этой гущи – вторая героиня фильма, Вика. Из "Ёбурга": так называют Екатеринбург. Уже не маргинальный человек – крестьянин в городе, а его потомок, представитель второго поколения горожан. Сразу же отмечу: "второе поколение" – метафора. Подобные персонажи вполне могут быть жителями райцентра; третьим поколением, живущим в крупных городах, да, собственно, могут происходить из любого слоя социума (в том числе и коренных горожан с трижды дипломированными семьями). Речь идет об образе мышления, который они разделяют и воспроизводят. Основные его характеристики таковы: полноправность самоощущения себя как горожан (а потому отсутствие комплекса неполноценности "пришлых") и принадлежность исключительно массовому полю городской культуры.

Этот слой маргинален по отношению к городской культуре не менее, а в чем-то и более, чем генерация "отцов". Предыдущее поколение в городе не родилось и чувствовало себя в нем менее уверенно. Если оно не усваивало городского образа жизни, то оседало на окраинах, в спальных районах, тихо ведя полугородскую-полудеревенскую жизнь. Анклав, подобный арабским районам Парижа. Снова подчеркну это "если": были и другие – те, кто ехал в город для того, чтобы стать горожанином, т.е. обладателем базисного набора городских ценностей. Но не о них сейчас речь. Тем более, что  примкнув к интеллигенции, они автоматически утеряли право на "народность".

"Второе поколение" в городе родилось и выросло (немалая часть имеет даже "корку" о высшем образовании), посему чувствует себя вправе подминать дряхлеющую интеллигентскую реальность под свои вкусы: достаточно побывать хотя бы на одном минском "дне города" и послушать царящий там желудочный смех.

Каковы черты этой генерации? Первое: жажда реванша, лидерства под эгидой народных (массовых) интересов. В последние десятилетия она вновь прорвалась наружу. Не штыками – гэгами. Не качеством – количеством.

Второе. Уверенность (которую именно уходящая интеллигентская натура в этот мозг вселила) в том, что оно-то, это количество, и есть соль земли. А значит, во всем право. Убеждение, что оно-то и знает жизнь (в чем бы она ни заключалась – в установке "компакта" или в реформе образования, в политике или в семейно-брачных отношениях), что житейский здравый смысл – единственно верный подход к миру, а остальное – "кококо". Так Вика называет рококо: рюшечки, финтифлюшечки, "украшалово" истрепанных фасадов. Этот "народ в народе" постепенно сливается с белыми воротничками, номенклатурой, политиками и т.д., и т.п., а потому творит свою реальность отнюдь не только в быту. Это не сейчас началось: долдонящие в рупоры деятели с непременным "г" фрикативным,  безграмотные писатели и особенно спецы по марксизму-ленинизму. Но каждый знал – это голос власти, в отличие от негромкого, но четкого голоса интеллигенции и молчания народа. Сейчас это голос массы, находящейся по все стороны всех баррикад.

Отсюда третье: безмолвствовавший "народ" наконец-то заговорил. Невежество перестало себя стыдиться. Оно уверенно идет по миру, неся попсовость своих убеждений как знамя.  Беда даже не в отсутствии азов культуры. Незнание литературы, театра, музыки  важно не само по себе. Этика и эстетика – категории связанные. Оценка поступка как "некрасивого"  – есть осознание главного, находящегося между этикой и эстетикой. Если этого критерия нет, размываются и критерии поступков. Исчезновение наслаждения от фразы или от штриха задает стирание чувства и мысли. Начинаясь со сферы культурной, бесстыдство переходит в сферу этическую. Ощущаешь бессильную ярость, слыша от претендента на высокий пост в культуре: "Рефлексия? Это что-то природное, про рефлексы". Что можно здесь сделать? А ничего: они сами все с тобой сделают, ибо не видят необходимости делать что-либо с собой. Это то общее, что роднит деятелей культуры, общественных лидеров и Серегу из Шабанов.

Поначалу интеллигент часто принимает это бесстыдство за трогательную наивность и даже – в чем-то мудрость. Почему? Ну, во-первых, интеллигенту свойственно воспринимать "простых" людей как детей, жаждущих учения и воспитания: и в свете этого хамство кажется ему проявлением милой детской непосредственности. Во-вторых, при этом интеллигент ждет от народа вневременной мудрости: "мертвящий интеллект" якобы ей лишь вредит. Отсюда – восторг Лизы перед Викиным пением, пьяно-фольклорно-разухабистым. В-третьих, интеллигент не доверяет себе, он живет с вечным страхом сословного высокомерия: мне было так много дано, а им, бедняжкам...  Первородный грех воспитания и образования. Впору задуматься, так ли страдают "они", оттого, что наше "много" было им не дано, тем более, что речь идет о вещах нематериальных. А Вика – не "бедняжка". Ибо все то, что Лиза тянет на горбу как высшее достояние – Вике  не нужно. Нужно ей другое. И это другое она возьмет – без всяких сомнений и душевных метаний.

Отсюда четвертая черта "народа-массы": склонность к грубой манипуляции. Так, Вика готова подыграть Лизе – например, рассказать о трудном детстве: в отличие от киношной Вики, в реальности оно вовсе не всегда трудное.  Но категория "трудного детства" априори входит в топос "народности".  Это пробивает интеллигента напрочь, ибо самые сладкие его воспоминания именно о детстве – о папе и маме, о походах в кукольный театр, фигурном катании и английской школе. Подыгрывает Вика и в другом: она готова восхвалять ум и доброту интеллигента: обязательный компонент тут – покровительственные нотки "знающего жизнь", от которых интеллигент плавится. Не стоит обольщаться: покровительственность легко обращается в командность, а командность – в хамство. Добавлю: грубость манипуляций "Вики" столь очевидна, что поверить в нее невозможно: интеллигент, привыкший отыскивать "коды", "контексты" и "знаки", зажимает уши и закрывает глаза. Ему застит свет представление о мудрости народной  и желание бескорыстно делиться всем, что имеет за душой, не вдумываясь, того ли хочет от него "народ". Что еще подкупает "лиз" в "виках" – хотя должно бы пугать? Панибратство: так, в первом же разговоре  Вика немедленно переходит к нутряной искренности. Самый очевидный симптом этого – "тыкание", которое  интеллигент принимает за доверие.  

Пятое: если "народ в народе", представленный Викой, на время очаровывается интеллигенцией (или делает вид), то существуют и те, кого он сживает со свету. Это явные неудачники. Те, кого Лиза лелеет из соображений "милости к падшим". Вика их презирает. В фильме есть точные эпизоды, когда она оскорбляет и впрямь несчастную домработницу Надю. По сути она права: Надя – халтурщица. А не все должно делаться "по сути": иногда надо, чтоб по совести... То, чем отличаются "вики" всех полов и калибров – это уверенность в своем праве выносить приговоры (всегда без смягчающих обстоятельств). Они мыслят категорией "это же правда", и правда у них всегда единственная и примитивная.

Лиза и Вика. Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень... Могут ли они сблизиться? Да. На недолгий срок, с оговорками и жертвами, по преимуществу, со стороны Лизы (интеллигента хлебом не корми – дай пожертвовать собою – и особенно для народа). Вот что писала об этом Лидия Гинзбург в конце 1920-х: "В данный момент я и люди, которых я обучаю на рабфаке, любопытным образом уравновешены. То, что они учатся и вообще чувствуют себя полноценными людьми, соотнесено с тем, что у меня отнята какая-то часть моей жизненной применимости; то, что они читают «Обломова» соотнесено с тем, что я не могу напечатать статью о Прусте". С того момента много воды утекло: ощущение себя полноценными людьми более не связано с учением и, тем более, чтением "Обломова".

Итак, первоначально – пусть идя на компромиссы, героини фильма (как и представляемые ими народ и интеллигенция) сосуществуют. Ибо горячо желают сосуществовать – по разным причинам, но не в них суть. С поправкой на пол героев – вполне по Саше Черному:

Квартирант и Фекла на диване,

О, какой торжественный момент!

«Ты — народ, а я — интеллигент, —

Говорит он ей среди лобзаний, —

Наконец-то, здесь, сейчас, вдвоем,

Я тебя, а ты меня — поймем…

На чужой культурной территории, территории Лизы, нахрапистая Вика проявляет лучшее, что интеллигент жаждет видеть в "народе" (или так мне по извечной интеллигентской привычке кажется?): детскость, искренность, силищу простонародную, талантище нутряной...  Искренне ли? Или по неведению правил: "черт знает, как живут эти странные существа в этом странном мире: поиграю-ка я в игру, раз уж позвали"... Умение мимикрировать у второго поколения "в крови": они научились этому от первого. И дальше: авось и укоренюсь, устроюсь, забуду Ёбург (что она там натворила, в Ёбурге?), как кошмарный сон. Но ведь и Лиза играет в свою игру. Только с более смутными целями и неведомым адресатом-авторитетом. С Богом? С умершими родителями? С Пушкиным-Толстым-Достоевским? Определю цель игры так: ей очень хочется быть хорошей. Достойной своего духовного багажа. Лизе нужна кровь. Свежая кровь, которую можно впрыснуть в дряхлеющее тело культуры. Глина, из которой можно замесить совершенного человека, черты которого – народный здравый смысл и интеллигентское великодушие, народная мудрость и интеллигентская образованность, народная верность корням и высокая планка личностного выбора. Мягко говоря, "вещи несовместные"...

Дружба, возникшая было между Лизой и Викой, основана, с одной стороны, на желании интеллигента замолить первородный грех интеллигентности, а с другой – на "плате" со стороны Вики (эта нелепая добрая баба, не знающая жизни, меня приютила – я должна отплатить)... И щедро платит: в компенсацию за убитый в пылу хозяйственной горячки этюд Тышлера следует метровое изображение Петра Великого... Это симптоматично: мокрой тряпкой по лицу тышлеровской дамы. И вопрос: а что, дорогой он, набросок-то? "Типо" миллион? И лицо Лизы: в этот миг она, кажется, прозревает то, что будет дальше. Но отвечает "по-интеллигентски": ничего страшного. Хотя страшно все, и хочется ей кричать.

Постепенно проявляются две корысти. Викина понятна: она живет у Лизы, Лиза делится с нею всем, что у нее есть, а есть у нее немного – стены с потолком, друзья, разговоры, любовь к искусству и бывший муж... Потихоньку Вика приспосабливает к себе стены, кокетничает с друзьями, спит с бывшим мужем. Раз дают – чего отказываться? Если твое – это мое, ты же сама мне это "свое" всучила. И самая жгучая из обид Лизы: оказывается, от меня нужно не главное, не то, что я могу дать. Оказывается, от меня ждут только материального?  Неужели, все, чем я дорожу и что жажду передать –лишь "кококо"? Ужели. "Народ в народе" не умеет принимать бесплотные дары. Только в качестве "нагрузки", в приложение к материальным.

Но и у Лизы своя выгода, своя корысть – оправдать жизнь, которая выглядит никчемной – и с чужой стороны, да и со своей собственной. Помочь униженному и оскорбленному – и хоть чуть-чуть подняться в собственных глазах.  Хоть что-то оставить в мире, из которого тебя изымают. 

Корысть "народа" простодушнее. Он ни на что не подписывался, народ, это мы за него решаем – хорош ли он, плох ли. Он живет в несокрушимом знании своей правоты: бери, что дают, не плюй в колодец, своя рубашка ближе к телу... Цветаева назвала это "пошлиной бессмертной пошлости". Бессмертная пошлость – уже претензия на мудрость.

Корысть интеллигенции недостижимее и высокомернее. Гордыня, даже в самом простом, библейском смысле: я должна быть выше себя, и если мое лицо будут стирать так же, как лик дамы на угольном наброске Тышлера – я должна уйти, улыбаясь просто и виновато... И увести с собой в небытие все нажитое – чувства, идеи, идеалы, любовь к "ненужному" – оставив страну на разграбление толпам, хохочущим над гэгами.

С осознания этого непреодолимого конфликта разрыв неизбежен, хоть и мучителен для обеих. "Я же тебе поверила!" – рыдает Вика искренно, как дитя. Она только что предала Лизу, и Лиза – впервые – выразила молчаливый протест. А ведь правду говорит Вика. Она и вправду поверила. В то, что можно хамить, хапать, хозяйничать в чужом доме: ты же сама сказала "все мое – твое"... Поверила – и  полюбила. За это и полюбила. Правда Вики.

Какова правда Лизы? А нет ее. Последняя попытка Лизы отстоять себя, свой мирок яростна и нелепа – попытка удушить сладко спящую Вику. Заведомо бессмысленная: Вику, как пелось в советском марше, "не задушишь – не убьешь". Финал символический: ба, да на самом деле мы же их ненавидим! И вопль Вики, мечущейся в КПЗ: "Не отдавайте меня ей!". Интеллигенция страшна,  – говорит фильм. Народ предпочтет тюрьму, только не ее объятья.  И потому – лучше держаться от нее подальше – в понятном мире, где свое рвут зубами, а чужое выцарапывают когтями. Лучше держаться от нее подальше.

Концовка зияет дырой на месте вырванного зуба – в силу символизма, неуместного в реалистическом кино. Автор – совершенно по-интеллигентски – склоняет гирьку в пользу народа. Да, "второе поколение" до отчаяния пошло, до убожества невежественно, до садизма жестоко, но в итоге право. Ибо народ прав, как таковой. Просто потому что он народ, читай – масса. И еще потому, что именно любовь к нему (тому самому – с нутряными чувствами и могучими земными талантами, с униженностью и оскорбленностью) делает интеллигента интеллигентом. Другого-то мерила все равно нет. Только вот... лучше держаться от него подальше. 

Оценить материал:
5
Средняя: 5 (1 оценка)
распечатать Обсудить в: