ОБ АВТОРЕ

Журналист.

В 2006 году была отчислена с Факультета журналистики БГУ за участие в акции протеста после президентских выборов.

Окончила факультет журналистики Ягеллонского университета (Краков, Польша).

С 2009 по 2011 год работала редактором новостного отдела и контент менеджером портала chechenpress.org.

С 2010 года работала на популярном польском телеканале TVN.

С августа 2012 – специальный корреспондент  «Радио Рация».

Публиковалась в российской «Новой Газете», «Нашай Ніве»,  сотрудничала с информационным агенством  БелаПАН, интернет-порталом TUT.BY и другими.

Вы здесь

Всегда выслушай вторую сторону!

Интервью

Как преданная поклонница произведений Василя Быкова и Эриха-Марии Ремарка, я всегда испытывала мистический страх перед войной. И отнюдь не потому, что меня могут убить или причинить какие-то физические страдания,  нет. Гораздо больше меня всегда волновала моральная и психологическая сторона вопроса. Потому как с самого раннего детства страдания других людей приносили мне гораздо больше мучений, чем свои собственные.

После моего прихода в журналистику, к человеческому страху перед войной добавилась еще и этическая дилемма: что делать, когда вокруг тебя господствует смерть и бесконечное горе? Бросаться ли перевязывать раны пострадавшим и вытягивать людей из военного пекла, как подсказывает сердце? Или же собрать свои силы в кулак и, не выключая камеры/диктофона/фотоаппарата, помогать единственным, что ты умеешь лучше всего – словом, как того требует разум.

И, наверное, я так бы и страдала от своих морально-этических дилемм в теории, если бы в один прекрасный день не познакомилась с Кристиной Курчаб-Редлих – польской журналисткой, автором бестселлера «G?ow? o mur Kremla», одним из первых фрилансеров в Польше, которая 14 лет провела в России, став свидетелем самых трагических событий современности, происходивших там, – двух чеченских кампаний, теракта на Дубровке, Бесланской трагедии.

С Кристиной я познакомилась, когда собиралась во второй раз поехать в Чечню, чтобы расследовать дело сборщиков черемши – мирных жителей, расстрелянных федеральными службами. Тогда общие знакомые посоветовали мне обратиться к Кристине за контактами и полезными советами.

Откровенно говоря, впервые встретившись с журналисткой, я слабо верила, что это именно она, тот самый военный корреспондент, о которой я так много слышала. Которая ездила по лагерям для беженцев в Ингушетии и снимала фильмы о нарушениях прав человека в Чечне. Передо мной сидела миниатюрная элегантная женщина, больше похожая на профессора престижного университета, чем на отчаянного репортёра. Я едва поспевала за её рассказами и советами, как лучше говорить с информаторами, где лучше не показываться одной, к кому лучше обратиться.

Впоследствии, все данные Кристиной Курчаб-Редлих советы и рекомендации, оказались крайне полезными и разумными, хоть и не уберегли меня от ареста и долгих допросов в одном из РОВД Грозного. Но это уже совсем другая история.

Итак, кто же она – военная журналистка Кристина Курчаб-Редлих? Работая для Polsat, TVN24, TVN, TVP2, TVP3, Rzeczpospolita, Gazeta Wyborcza, Newsweek, Wprost, Polityka, ?ycia Warszawy, Gazeta Polska в Нью-Йорке, Кристина тем не менее бОльшую часть своей карьеры оставалась бесконечно одинокой. По её же собственным словам, одиночество – это плата за ту независимую журналистику, которой она занималась всю свою карьеру и старается заниматься по сей день.

- Я начала заниматься чеченским вопросом в самом начале второй кампании. Интерес к этой теме у меня появился именно потому, что Чечня тогда была отрезана от журналистов. Ведь первый декрет, изданный в то время Путиным, был декретом, запрещающим журналистам посещать зону военных действий. Ну, исключая, конечно, разрешённые администрацией Путина государственные издания и журналистов иностранных СМИ.

Мера эта была в своём роде гениальной, так как Ельцин проиграл первую войну именно в информационном плане. Во время первой кампании было сложно найти кого-то, кто не поддерживал бы чеченцев. Например, то же НТВ в точности показывало, как и что там происходило на самом деле. Не без определённой цензуры, конечно... Но несчастья чеченцев, пытки, похищения были показаны в полной мере. И были показаны несчастные чеченцы в первую очередь. Кроме того, всегда можно было выбрать, к какой информации обратиться, так как Первый канал, понятное дело, показывал исключительно официальную кремлевскую «правду».

Всё это исчезло при Путине. Телевидение стало показывать только чеченских бандитов, похищающих людей и издевающихся над ними. Каждый убитый в горах или взорвавшийся на бомбе парень был преподнесён как бандит. Несчастного обкладывали бомбам и показывали так, что каждый пастух в итоге оказывался боевиком.

И тогда я посмотрела вокруг – коллеги в Чечню не ездят, никто войной не интересуется, а если и интересуется, то молчит, потому что это опасно. И я начала ездить туда сама. С помощью моих знакомых чеченцев, потому что без их помощи я бы в жизни не попала в Чечню.

И вот именно в то время пустота вокруг меня становилась с каждым днём больше и заметнее. А  закончилась и вовсе кошмарным одиночеством. Московские знакомые исчезали, один за другим. Но это тот счёт, который я заплатила за «ненадежную», с их точки зрения, позицию. Одни мне не верили, другие боялись общаться со мной.

Моё одиночество было так глубоко и ужасно, что меня спасало только присутствие трёх котов в доме. Это было сродни какому-то сумасшествию. Когда тебе почти некому позвонить, не с кем поговорить, попросить помощи. Или просто обсудить свои сомнения и страхи.

Но во имя правды, какую я искала как независимой журналист, мне пришлось смириться со своим одиночеством. 

Потому как, по моему твёрдому убеждению, независимый журналист – это тот человек, у которого есть своё мнение. И, конечно же, свои стандарты, которых он свято придерживается в работе.

Кстати о стандартах. Чем руководствуешься именно ты, выполняя свой служебный долг?

Стандарты, честно говоря, я поставила перед собой интуитивно, исходя из моего воспитания, характера и сложившихся жизненных принципов. Для меня журналистика является способом поиска правды и защитой от лжи и обмана. Я понимаю журналистику, как объективную вещь и стараюсь не поддерживать никакую политическую позицию.

Вот, например, я занимаюсь чеченским вопросом, но при этом абсолютно не являюсь адвокатом чеченцев. Я, наверное, больше исследователь фактов. И если факты чаще всего говорят в защиту чеченцев, то это не моя заслуга, а скорее вина фактов.

Журналистика, которой я занимаюсь, она чудовищно дорогая. Потому что на сегодняшний день, не будем обманывать друг друга, почти каждая газета принадлежит какой-то политической силе, поддерживает ту или иную идеологию. И в тот момент, когда ты не поддерживаешь на 100% ни одну из политический линий, ты остаешься вне редакции. А быть вне редакции – это значит быть нигде. А быть нигде – значит платить самому за себя всегда. И отвечать самому за себя в любой ситуации.

Например, в Чечню я ездила исключительно за свой счёт, на одолженные,  чаще всего, деньги. И только потом мне платили за материалы, статьи или фильмы, которые я делала для, например, Polsat. Это один важный момент.

Второй момент, это то, что тебе практически не на что жить. Потому что независимая журналистика – бедная журналистика. Я не говорю про фотографов – это другое дело.

В моём случае было так: если ты не получаешь каждый месяц какие-то деньги, то потом ты изо всех стараешься заработать, бросаясь  на каждую предложенную тему, которая конечно, подходит твоим взглядам и принципам.

Например, Gazeta Wyborcza не берёт мои материалы, потому что считает их слишком радикальными. Дело в том, что я очень часто критикую президента Путина. В свое время я была очевидцем его появления, его становления как политика (90-е годы я провела в России) и скрупулезно сравнивала, что происходило при Ельцине и как все изменилось при Путине.

Еще в 2002 году, когда я написала первый в Польше крайне критический материал о ликвидации Путиным тех свежих и молодых ростков демократии, которые появились при Ельцине, Gazeta Wyborcza отказалась публиковать материал перед визитом Путина в Варшаву, опубликовав его только после. И то вместе с материалом моего коллеги, который должен был опровергнуть предложенные мной тезисы. Хотя у него слабо это получилось: он, оказавшись честным журналистом, только подтвердил сказанное мной. Правду сказать, другая наша очень важная газета «Rzeczpospolita» и вовсе отказалась печатать эту статью.

Ситуация же в России становилась больше, чем очевидной. При Ельцине, например, было два разных канала с разной точкой зрения. Было ОРТ и было НТВ (независимое) – и пожалуйста, выбирай, что хочешь. Конечно, у НТВ было меньше охвата, но оно было. И можно было всегда узнать мнение второй стороны. При Путине… Что тут говорить-то вообще?

И конечно, не стоит забывать, что при Ельцине ни один журналист не был убит по политическим мотивам. Конечно, был убит Листьев, Дима Холодов. Но, я уверена, каждый может дать руку на отсечение, что президент Ельцин и его администрация не имели с этим ничего общего. Убийство Листьева было спровоцировано экономическими причинами, связанными с рекламой. А за убийством Холодова, как сегодня это уже наверняка известно, стояли люди Грачёва.

Кроме того, Ельцин приглашал журналистов в Кремль. И прежде всего НТВшников, которые больше всего на него нападали! При Ельцине был возможен импичмент. До которого почти дошло в Думе. В итоге импичмента не случилось, но ведь возможность была, и это факт.

К слову не стоит меня воспринимать, как абсолютного сторонника Ельцина. Вовсе нет! Алчность, жадность, которая поразила его семью и его самого, погубила и его, и всю страну. Я об этом знала и много писала.

Но свобода слова и информации существовала. И многопартийность. И множество организаций поддерживающих зарождающиеся ростки гражданского общества. При Путине же это было ликвидировано. Парламент это упразднил. Всем известна знаменитая фраза Бориса Грызлова, что Парламент – это не место для дискуссии. Что это может означать? Что Грызлов настолько туп и настолько далек от принципов демократии, чтобы иметь фантазию выдать такую абсолютно бредовую вещь. Или он прилежный исполнитель опасной власти?

В общем, во многом твоя позиция мне понятна. Но вот, имея такие принципы и стандарты, живя при этом в России, наверняка у тебя был какой-то определённый диссонанс. Как ты с этим справлялась?

90-е годы были для мне крайне любопытными. Появление и бурное развитие таких понятий, как демократия и свобода слова, разрешение людям говорить и думать, очень облегчало контакты людей между собой. Первые годы, были самыми интересными, пожалуй, во всей истории современной России. Это же был всплеск свободы и постепенной потери общего страха. Тогда у меня еще было много друзей и казалось, что почти все мы братья, все отлично. Но со временем, с приходом Путина, и особенно с началом второй чеченской кампании, о которой я говорила достаточно много, я стала наблюдать какие-то совершенно необратимые последствия в обществе. Люди опять начали бояться. Журналисты, не только русские, начали бояться. И это слабо соотносилось с моим понятием о журналистике.

Поэтому со своей стороны я старалась сделать все, чтобы оставаться при своем мнении и представлении о том, как выполнять свою работу. Отсюда, ну конечно, появлялся и диссонанс, и одиночество, о котором я говорила ранее. Но ведь все имеет свою цену, не так - ли? Вот, я заплатила свою. О чем ни секунды не пожалела.

Я сейчас задам, наверное, самый банальный вопрос. Но уж очень хочется его задать. Скажи, тебе было страшно, когда ты ездила в Чечню?

Запомни, банальных вопросов для журналиста не бывает! Это, во-первых. Говорят, что банальные бывают только ответы.

А во-вторых, мне довольно часто задают этот вопрос. И после долгих раздумий, я поняла, когда я боялась на самом деле. Я боялась в Москве, когда ходила по улицам. Я испытывала искренний страх перед каждым встречным милиционером. Потому что несколько раз были ситуации, когда они брали на проверку мою аккредитацию, и если бы я не сумела «договориться», плакала бы моя аккредитация. В милицейском участке тоже. Ты понимаешь, о чем я.

И это для меня была самая серьезная угроза. Я боялась больше милицейского беспредела, чем реального военного несчастья. На войне, как на войне, знаешь?

Кроме того, перестань уже делать из меня какого-то мнимого героя. Я не бегала с автоматом на первой линии фронта. Я просто встречалась с людьми. С обиженными войной людьми. Я, например, приезжала туда, где только что была зачистка, и рассказывала об этом ужасе во всех подробностях.

Правда, я и сама пережила одну такую зачистку. Я никогда раньше об этом не говорила, потому что всегда боялась, что муж меня больше в Чечню не пустит. Так вот, во время зачистки, я сидела за топчаном где-то неподалеку Старых Атагов, прячась от федералов. И вот тогда я испытывала реальный страх. Причем, это такой парализующий страх, когда ты даже дышать не можешь. Ты только представь на секунду, что если бы этот топчан отодвинули, то я бы, наверное, с тобой тут не говорила. Но чудеса случаются, и судьба меня уберегла.

Кроме того, в Чечне я не боялась, потому что чувствовала, что очень нужна там. Ведь у меня всегда было крайне важное задание: доехать, увидеть, выслушать, записать.  А когда ты выполняешь задание, ты полностью сосредоточен на нем. Мне нужно было найти моих героев, сделать рисерч, подготовить вопросы. Я все делала самостоятельно, чтобы максимально подготовить себя и оператора к съемкам. У меня, кстати, был чеченский оператор, потому что многие польские коллеги задавали весьма странные вопросы: красивые ли там девушки, и дорогие ли в Грозным макдаки.

Одним словом, у меня не было времени на страх.

Мне всегда казалось, что быть женщиной на войне вдвойне тяжело. Ведь вокруг боль, страх, отчаяние. А ты женщина, становиться на сторону слабых и обиженных – твоя сущность. Как в таком случае остаться объективной?

Знаешь, моя самая большая сложность была в том, что я вообще слабо представляла, кто в этой войне на самом деле жертва. Потому что практически с самого моего первого визита я понимала, что молодые российские солдаты не меньшие жертвы на этой войне, чем сами чеченцы. Кстати, совершенно прекрасно об этом писал Аркадий Бабченко, который ничуть не жалея чеченцев, замечательно описал страдания российских солдат. Например, о том, как офицеры могут довести солдата до самоубийства. Или до такого голода, что приходилось съедать даже любимую собаку. Кроме того, все в Чечне слышали о том, как генерал Казанцев торговал тушенкой, которая предназначалась для солдат, а самих призывников часто кормили чеченцы. К слову, после первой войны чеченцы много говорили про русских, как про таких же жертв. У них не было ненависти к новобранцам, была жалость и какое-то понимание, что ли.

При этом мне необходимо было всегда помнить о том, кто хочет этой войны, а кто не хочет. Когда ты видишь замученного насмерть человека, когда ты понимаешь, какую боль и какие испытания он вынес, то хочешь не хочешь, а ненависть к его мучителю все же появится. Нет такой объективной силы, которая могла бы эту ненависть воздержать.

Но нужно всегда задавать себе вопрос, кто и зачем обучил этого мучителя. Мы ведь не рождаемся склонными к жестокости, не так ли? Поэтому вся моя ненависть склонялась, скорее, не к тем, кто мучил людей, а к тем, кто их делал мучителями и палачами.

Могу сказать одно, для меня было совершенно дико и незабываемо, когда Путин награждал этих чудовищных извергов и изуверов. Это невероятно. Меня это просто убивало, сбивало с ног. Они там пытают людей, а он тут награждает их наивысшими знаками отличия. Остается вопрос: сколько в Путине человека?

Как женщине сочетать работу военного журналиста и семьи?

Тут есть один очень важный момент – у меня нет детей. Поэтому могла спокойно ездить в Чечню, я была ответственна только за себя.

Хотя с другой стороны, сейчас я уже понимаю, что будь у меня дети, я бы все равно поехала. Политковская ездила, имея двух любимых детей. И французские журналистки, бабушки уже, тоже ездили.

А что на это твой муж?

Мой муж –  журналист из плоти и крови. Да я бы за другого и замуж-то не вышла. Потому что никто другой никогда бы в жизни не смирился с моей профессией и не понял бы меня в полной  мере. Я всегда чувствовала его поддержку.

Был у меня такой случай. В октябре 1999 года я поселилась в отеле Асса в Назрани. Как раз немного раньше были похищены две польки. И в Назрани я нашла девушку, которая долгое время была с ними в плену. Она рассказала, кто, вероятно, их похитил, как это происходило. Из рассказанного стало понятно, что к этой истории могут быть причастны высокие около кремлевские лица.

 Я написала, что по ее словам, польки имеют медицинскую помощь, чувствуют себя нормально, ну и так далее. Но в статье я намекнула, что догадываюсь, кто за этим стоит. Когда статья появилась в ?yciu Warszawy, в польском МИДе сильно забеспокоились. Получили сведения, что мне угрожает большая опасность. Моему мужу несколько раз звонили, требуя, чтобы я немедленно выехала из Назрани. Он, естественно, названивал мне в гостиницу. Потом были звонки из польского посольства в Москве и из нашего МИДа. Все бесконечно твердили, чтобы я немедленно вернулась.

Ну, а я подумала, что  мне стольких трудов стоило приехать сюда, в Назрань. Я столько мучилась, чтобы наконец-то тут оказаться. И тут вдруг я начну паковать манатки и уезжать? Ну, уж нет. Будь, что будет и плевать, думала я.

Я наняла милиционера, который проездил со мной ровно один день (он увидел, что у меня имелись московские газеты, и все время их жадно читал, даже не глядя в мою сторону). После чего мне нашли водителя чеченца, который, кстати, цитировал мне Пушкина и Лермонтова, представь. И я перестала бояться и паниковать. Муж – да, несколько раз звонил, просил вернуться. Но потом понял, что это дохлый номер, что меня не переубедить.

Испытывала ли ты когда-нибудь дилемму помогать пострадавшим или исполнять свой журналистский долг?

У меня такой дилеммы не было. Я всегда отдавала себе отчет в том, что моя работа поможет им гораздо больше, чем что бы то ни было еще. Я не могла бежать в пекло и накладывать повязки, помогать раненым, вытаскивать их из-под бомб. Потому что, во-первых, я в этом ничего не понимаю. А во-вторых, мое задание поехать и описать то, что я вижу. Передать информацию как можно дальше.

Я для того нахожусь в самом пекле, чтобы ты тут, в Варшаве понял и знал, что происходит на самом деле. И именно в этом мое задание. Но если я действительно могла кому-то помочь,то  делала это: приняла жить в моей московской квартире на мои маленькие деньги чеченскую семью. На почти два года. Мы друг друга сильно полюбили.

Ты много раз описывала судьбы простых людей. Как ты справлялась с чувством ответственности за своих собеседников?

Во время моей работы я много делала материалов из лагерей для беженцев. Там люди хотели говорить, они сами хотели рассказывать о своей беде. Потому что, как и мне, им казалось, что как только весь мир увидит, услышит, сразу все изменится. Наивные мы...

Я работала немного иначе чем, например, Аня Политковская. Да и задачи у нас были в принципе разные. Я никогда не называла настоящие фамилии и никогда не говорила, откуда эти люди. Когда я рассказывала историю, то старалась как можно тщательней заметать следы, чтобы не было видно концов. Таким образом, на примере судьбы отдельно взятого человека, я пыталась показать то, что происходит вокруг. И герой моего материала не был основным пунктом истории. Аня Политковская же работала как следователь. И не один человек поплатился за ее статьи. Она же поседела от этого. Но и помогла она многим.

Какая была реакция на твои материалы?

В то время, резонанс вокруг моих историй был большой. Как раз только началась вторая чеченская война. Да и  в Польше была немного другая ситуация. В политическом плане. Я имею в виду, что Польша тогда была на ином политическом этапе.  Например, та Gazeta Wyborcza, которая сегодня не принимает мой чересчур радикальный подход к президенту РФ и критику наших властей за отношение к чеченским беженцам, тогда публиковала мои огромные репортажи из Чечни с фотографиями и так далее. 

В 2000-м  году вышла моя книга «Пандрёшка», в которой много было рассказано про первую войну. В то время меня стали связывать с чеченским вопросом.

К сожалению, на сегодняшний день заинтересованность моей работой и моей темой сводится почти к нулю. Мне негде печататься. У тех изданий, с которыми я бы хотела работать, точка зрения как-то не особо совпадает с моей. И это несмотря на то, что многое, что я давно говорила и писала про Путина, в большинстве своем реально подтвердилось. А с другими, которые, например, болтают ерунду про покушение на президентский самолёт под Смоленском в 2010 году, мне не по пути.

Одним словом, то, что называется real politic  меня крайне напрягает…  Честных политиков, таких как мой идол Вацлав Гавел, уже нет.

 И как в таких условиях оставаться честным журналистом?

Не знаю, отвечу ли я на твой вопрос. Но всегда приятно, когда к тебе на улице подходят совершенно незнакомые люди и начинают говорить «Спасибо!». Это невероятное чувство, на самом деле. После моих выступлений по телевидению, бывает и 10-ти минутных, но чаще 12-ти секундных, ко мне подходят и благодарят.

Ладно, я понимаю, когда подходят люди старшего возраста и заговаривают со мной.  Ведь они полжизни проводят перед телевизором. А бывает, подходят ко мне молодые элегантно одетые люди и говорят, что я помогаю им искать моральность в политике. Помогаю по-другому взглянуть на многие вещи. Вот это дает мне силы работать дальше.

Что по твоему мнению самое важное для молодого журналиста.

Прежде всего, человек должен сам себе ответить на вопрос, почему он хочет стать журналистом. Если хочешь стать журналистом, чтобы светиться в телевизоре, то иди на актерское мастерство. Если ты хочешь стать журналистом, чтобы писать правду и искать факты, то уже лучше. Только научись отвечать и искать ответ на вопрос «Почему?» И всегда искать подоплеку фактов. Это ужасно трудная работа. Ужасно.

Кроме того,  оставаться независимым журналистом, за которым не стоит никакая редакция – очень сложно. Для меня всегда было самым большим счастьем, которое уже почти и не помнится, – это принадлежать к какой-то группе. К редакционной группе. Когда приходишь утром, все с тобой здороваются, когда редактор тебя поддерживает, хвалит или ругает... И когда есть у тебя ежемесячная зарплата.

А в момент, когда остаешься один на один с материалом, который ты должен написать, с огромной работой, которую ты должен сам выполнить, одиночество на тебя ужасно давит.

Вот кстати, интересный момент. В современном мире, когда телевидение вышло на доминирующую позицию, многие молодые журналисты начинают путать реальную журналистику с работой телеведущих, которые только светят лицом с экранов телевизоров. Сравнение это ошибочно и недопустимо. Телеведущий – это человек, который приходит в редакцию и представляет подготовленные материалы, которые за него сделали другие люди. Наши с тобой коллеги часто забывают, что журналистика, настоящая журналистика – это репортаж и публицистика, которые, прежде всего, требуют много тяжелой работы.

«Что? Где? Когда? С кем?» – это самые главные вопросы для журналиста. Но для меня еще есть один важный вопрос «почему?» Я никогда в жизни не написала бы двух своих книг, если бы не задавала себе этот вопрос. Почему? Люди такие почему? Происходит это почему? Война – почему? Норд-Ост – почему? Беслан – почему? И все оказывается иначе, чем большинство себе представляет...

Всегда легко показать факт и оценить этот факт поверхностно, не вдаваясь в анализ. Например, русские. Почему ими так сильно владеет страх? Я же пробую пойти дальше и ответить сама себе на вопрос, почему они в душе рабы? Читать историю с разных сторон. И уже с таким подходом я не осуждаю людей, я пытаюсь их понять. Для меня суть журналистики – понять факт. А для этого нужно читать, изучать тему. Всегда можно в репортаже заниматься только описанием происходящего. Безусловно, это важно. Но, на мой взгляд, гораздо более важно понять, почему? А это уже и публицистика...

Ришард Капустиньский не был бы Ришардом Капустиньским, известнейшим репортером, признанным от Варшавы по Вашингтон, если бы не задавал себе этот вопрос. Ведь в своих многочисленных экспедициях он не ставил перед собой цель описывать факты, только понять и представить читателю их суть – связь истории с человеческой судьбой.

Тут, конечно, можно долго спорить  об объективности. Потому что никто не может быть объективным на 100%. Журналист ведь тоже человек, у него тоже есть взгляды и убеждения. Если журналист старается встать на сторону пострадавших или проигравших, то он никогда не будет становиться на сторону власти. Но его паршивой обязанностью при этом остаеся задача понять, почему власть такая, а  не иная. И уяснение этого вопроса «Почему?» всегда крайне трудное. Ведь нужно обращаться к истории, к обычаям, традициям, копать глубже, перепроверять тщательнее, привлекать все больше и больше людей. Причем, не только экспертов, а людей из изучаемой среды.

Я, вот часто  обращаюсь и к психологии. Потому что, например, попробуй пойми Путина без малейших знаний в области психологии. Кто этот человек? Почему он такой? Ни в жизнь не разберешься.

Из всего рассказанного тобой я поняла, что твой фриланс для тебя скорее вынужденная мера?

Понятное дело, что каждый журналист хочет принадлежать к хорошей редакции, которая имеет серьезный авторитет и к тому же хорошо платит. Я вообще стала фрилансером случайно и, поверь, вовсе никогда об этом не мечтала. Просто, как я уже говорила,  я не вписалась ни в одну из групп. Но сейчас не жалею об этом.

Чтобы быть фрилансером, нужно быть сильным человеком, нужно уметь принимать критику, нужно уметь постоять за себя. Потому что объективный человек критикуем со всех сторон. И кроме того нужно быть готовым к отсутствию денег.

Но зато у тебя есть возможность быть независимым, и это главный плюс. К тому же тебя никогда не выгонят с работы. И это ещё один больший плюс. Тебя просто некому выгнать.

Чтобы ты хотела пожелать своим коллегам?

Прежде всего, я бы пожелала упорства. Научиться задавать и отвечать на вопрос «Почему?». Уважать и принимать обоснованную критику. Быть сильным и уметь постоять за себя. И самое главное никаких таблоидов. НИКАКИХ! НИКОГДА!

Кристина Курчаб-Редлих из тех людей, которые будут стоять на своем и идти до конца, чтобы не случилось. И очень бы хотелось, чтобы именно такие журналисты становились примером для подрастающего поколения. Потому что уж тогда за нашего брата будет очень спокойно.

Фото Анджей Гойке, Fotorzepa fot 

Оценить материал:
Голосов еще нет
распечатать Обсудить в: